При разработке моделей репрезентации интересов социальных агентов сегодня используются несколько основных подходов — плюралистический, элитистский, неомарксистский и неокорпоративистский. Хотя все эти подходы предназначены для теоретического решения проблемы представительства в процессе принятия политических решений (ППР) интересов гражданского общества и отдельных его групп, они значительно отличаются друг от друга по философским, политическим, идеологическим и социальным основаниям. Придерживающиеся их ученые относятся к конкурирующим политологическим школам, но поскольку объект исследования один и тот же (политическое представительство), то между ними происходит оживленный обмен мнениями, приведший к формированию своеобразного “общего рынка” идей.

Рассмотрим подробнее каждый из перечисленных выше подходов.

Плюралистический подход

Плюралистические концепции репрезентации интересов строятся на постулате о том, что решающую роль в процессе ППР играет не “прямое участие” людей, а делегирование полномочий политикам и администраторам, которые и осуществляют подготовку и реализацию государственных решений. Особое место в этих концепциях (как и в описанных выше рационалистских моделях) занимает вопрос о соотношении нормативно-прескриптивного и экспликативно-дескриптивного измерений публичного управления. Интерес плюралистов к данной проблеме во многом объясняется тем, что критики их подхода делают упор именно на несоответствии реальной политической практики принятия решений идеально-нормативной системе плюралистической демократии.

Стремясь обосновать адекватность плюралистической модели, профессор факультета политической науки Йельского университета Р.Даль провел эмпирическое исследование властных отношений в небольшом американском городке Нью-Хейвен, результаты которого изложил в своей фундаментальной монографии “Кто правит? Демократия и власть в американском городе” (1961). Сразу же признав наличие исходного социально-экономического неравенства американцев при распределении всевозможных жизненных ресурсов (материальных благ, образования, социальных гарантий, доступа к официальным лицам и т.д.), ученый резонно вопрошает: “Но если в Америке с ее универсальным кредо демократии и равенства существует значительный разрыв в условиях жизни граждан, не ведет ли это к столь же сильному неравенству в их возможности влиять на решения различных государственных органов? Ну, а если граждане в демократической системе неравны в жизненных условиях, а потому — и в способности контролировать свои правительства, то кто же тогда здесь в действительности правит?” [Dahl 1961: 3].

Вопрос Даля “Кто правит?” — это во многом вопрос “Кто принимает решения?”. На него в политической науке дается несколько ответов. Так, сторонники англо-американской теории “парламентско-партийного плюрализма” (Дж.Ст.Милль, Д.Брайс и др.) полагают, что в демократических политических системах легитимирующей базой принятия государственных решений выступают выборы и парламентский процесс. При таком подходе главными агентами ППР оказываются политические партии, продвигающие своих представителей в органы государственной власти, опираясь на голоса избирателей. В свою очередь, методологи “функционального плюрализма” (А.Бентли, Д.Труман, Э.Латам и др.) утверждают, что государственное управление осуществляется через группы интересов (или давления). Наконец, приверженцы “теории элит”, чью позицию Даль характеризует как “пессимистическую” (Р.Линд, Ф.Хантер и др.), настаивают на том, что все решения определяются интересами элиты. Согласно заключениям Хантера, основанным на результатах изучения политической жизни в г.Атланта, ключевые решения принимаются узкой и изолированной от населения группой, включающей в себя верхушку городских политиков и чиновников, крупных собственников и топ-менеджеров корпораций, без особого участия других групп интересов [Hunter 1953: 256-261].

Выводы последнего и подтолкнули Даля к проведению собственного исследования, которое и легло в основу его варианта плюралистической концепции. В своей модели ученый раскрывает механизм ППР через связь структуры власти и системы политического влияния. В связи с этим он концентрирует усилия на анализе роли в ППР различных акторов, обладающих собственными интересами, отобрав для этих целей четыре проблемные сферы (issue-areas): развитие и реконструкция города; народное образование; кадровая политика; разработка нового городского устава. Рассмотрев десятки городских решений, Даль обнаружил, что, несмотря на неравенство сил, все группы граждан обладали определенным политическим потенциалом и оказывали влияние на городское управление. В Нью-Хейвене не произошло аккумуляции всех ресурсов в руках одной группы и не сложилось монополии на городские решения. Иными словами, власть в городе оказалась распределена между различными группировками, которые контролировали решения в отдельных областях, но не всю политику города. Этот факт позволил Далю говорить о наличии в городе плюралистической модели ППР.

В 1970 — 1990-е годы под воздействием жесткой полемики с неомарксистами и сторонниками элитистских концепций взгляды Даля претерпели серьезные изменения. Если в 1950 — 1960-е годах Даль считал, что в отношениях между группами интересов доминирует конкуренция, которая спасает плюрализм, не давая процессу ППР превратиться в сговор за спиной народа, то теперь он начинает разрабатывать так наз. теорию “элитного плюрализма”, в которой признается существенное превосходство политико-бюрократических элит над группировками обычных граждан. Констатируя, что народ делегирует названным элитам право принимать стратегические решения, Даль акцентирует то обстоятельство, что такое положение вещей позволяет им инкорпорировать в государственную политику собственные интересы [см. Даль 2000: 111–112].

Элитистские концепции

В центре внимания сторонников элитистских концепций находится скорее дескриптивное, а не нормативное измерение процесса согласования интересов различных социальных групп. Признавая ведущую роль элит в принятии государственных решений, ученые данного направления серьезно расходятся в оценке такой ситуации. Если одни, например Т.Дай, полагают, что настоящая (т.е. квалифицированная и эффективная) элита отстаивает общественные интересы [см. Dye 1995], то другие настаивают на том, что при принятии решений элитные группы озабочены прежде всего удовлетворением своих эгоистических нужд, а вовсе не интересов нации в целом. Подобную точку зрения активно отстаивает, в частности, Ч.Миллс, критикующий status quo с леворадикальных позиций. По его убеждению, заявления элиты о наличии “справедливого равновесия сил и подлинной гармонии интересов” полностью лицемерны и призваны скрыть ее стремление сохранить и укрепить собственное господство [Миллс 1959: 336].

Но несмотря на глубокие различия ценностного порядка, все представители элитистского направления исходят из постулата о том, что на практике принятие политических решений осуществляется элитными группировками. Политическая элита трактуется как небольшая и замкнутая группа людей, принимающих стратегические решения.

Тезис о том, что, чем важнее решение, тем меньшее число людей в нем участвует, восходит еще к классической европейской социологии конца ХIХ — начала ХХ в. Как писал в своем главном труде “Хозяйство и общество” М.Вебер, “великие политические решения весьма часто, в т.ч. при демократии, просто вынужденно принимаются горсткой людей” [Weber 1978: 1452]. Согласие современных элитологов с этим заключением отчетливо высвечивает различия между нормативным и дескриптивным аспектами их анализа. Разъясняя позицию своих коллег по данному поводу, Дж.Хигли отмечает, что нормативный подход фокусирует внимание на внутренних ценностях и нормах (нередко неформальных и некодифицированных), на базе которых осуществляется доступ (конкуренция и ограничение) разных агентов к институтам власти, тогда как дескриптивное (“интерактивно-поведенческое”) измерение затрагивает те каналы, по которым собственно и идет воздействие индивидов и групп на центры принятия решений [см. Higley et al 1998: 4]. Но здесь сразу же возникают два принципиальных вопроса. Первый из них — о соответствии системы правления элит принципам и ценностям демократии — носит сугубо нормативный характер, второй — о реальном функционировании системы представительства социальных интересов в элитистской системе принятия решений — относится к категории дескриптивных.

Предлагаемые элитологами варианты ответов на эти вопросы позволяют говорить о двух версиях элитистского подхода: (1) консервативной и (2) демократической. Разберем каждую из них в отдельности.

Консервативный неоэлитизм. Представители этого направления (Т.Дай, Х.Цайглер и др.) считают, что, вопреки утверждениям плюралистов, никакой серьезной конкуренции и различий между отдельными элитными группами нет. Напротив, между ними существует своего рода “фундаментальное согласие”, опирающееся на признанные в рамках данного слоя единые “правила игры”, а их отношение к простым гражданам определяется общеэлитными интересами. По мнению консервативных неоэлитистов, в принятии стратегических решений все определяет несменяемая элита (в США — примерно 5 тыс. человек); “некомпетентные” массы от этого процесса полностью отстранены. Элита проводит в политических решениях прежде всего собственные интересы, но при этом “в силу своей мудрости, информированности и гуманности”, а также потому, что инкорпорирует в себя верхушку основных социальных страт (например, лидеров профсоюзов и ассоциаций предпринимателей), учитывает и интересы других слоев населения. Консервативные элитисты видят в элите (в первую очередь — американской) главного носителя, хранителя и защитника демократических норм и ценностей, постоянно внедряющего их в политическую практику и тем самым воспитывающего остальной народ [см. Dye 1995].

Демократический элитизм. Подобно консервативным неоэлитистам, сторонники данного направления (П.Бахрак, Д.Сартори и др.) отвергают предлагаемую плюралистами модель построения “формулы интересов”, однако утверждают, что агентами ППР в ведущих западных странах являются элитные группы меньшинства, выступающие от имени большинства всего народа. Такая позиция неизбежно сказывается на их подходах к проблемам соотношения социальных интересов при принятии государственных решений, а также роли в этом процессе демократических принципов.

Серьезное внимание данным проблемам уделяется, в частности, в книге “Теория демократического элитизма” (1966) американского политолога П.Бахрака. Разрабатывая свою концепцию, ученый отталкивается от определения демократии, сформулированного когда-то Й.Шумпетером: “Демократия — это всего лишь метод, так сказать, определенный тип институционального устройства для достижения законодательных и административных решений” [Шумпетер 1995: 321]. Но если так, рассуждает Бахрак, то главным для современной демократии как способа принятия решений путем представительства становится строгое следование соответствующим принципам и процедурам, а не прямое участие граждан в акте управления. Поэтому, заключает он, принципиальной для современной демократии является не “мера централизации или делегирования полномочий в процессе принятия решений, а скорее степень соблюдения таких базовых принципов демократического правления, как политическое равенство (всеобщее избирательное право), свобода дискуссий, подчинение меньшинства большинству, свободные и регулярные выборы и т.п.” [Bachrach 1966: 94]. В случае соблюдения этих базовых принципов элита окажется подотчетной народу и будет вынуждена принимать решения, отвечающие интересам рядовых граждан.

Несколько другая версия демократического элитизма была предложена профессором Колумбийского университета Дж.Сартори, который разработал особую модель “демократии принятия решений”, или “решенческой демократии” (decision-making theory of democracy). Согласно Сартори, демоэлитистский идеал “системы принятия решений должен удовлетворять следующим требованиям: (а) каждому индивиду необходимо придать одинаковый вес; (б) приоритеты, отстаиваемые различными сторонами, должны считаться одинаково значимыми; (в) результаты решений участников (с позитивной и нулевой суммами) должны быть соответствующим способом сбалансированы; (г) внешние риски должны быть минимизированы, равно как и (д) издержки от принимаемых решений” [Sartori 1987: 236]. По убеждению ученого, реализация этих требований заставит элитные группы в государственных решениях искать демократический вариант построения совокупной “формулы интересов” различных слоев общества.

Дополнительные аргументы в поддержку такой точки зрения приводят сторонники “секторального элитизма” (С.Селлер, Дж.Хигли и др.). Нарастание процессов функциональной дифференциации и специализации в современном западном обществе, указывают они, ведет к автономизации элит, действующих в различных сферах общественной жизни — в бизнесе, масс-медиа, военном, административном, судебном и других секторах. Эти элиты зачастую слабо связаны между собой и нередко преследуют разные цели, что снижает их сплоченность и, соответственно, повышает зависимость от неэлитных групп [Higley et al. 1998: 9]. Исходя из этого обстоятельства, а также из своего убеждения в довольно высоком уровне общеэлитного этоса, “секторальные элитисты” делают вывод, что государственные решения, принимаемые в развитых демократиях, учитывают весьма широкий спектр интересов — причем не только высших страт, но и среднего и даже низших слоев общества [1] .

Неомарксистский подход

С середины 1960-х годов довольно широкое распространение в политико-управленческих науках получила неомарксистcкая концепция “господствующего класса”, в основу которой легла классическая марксистская идея о доминировании экономически господствующего класса (прежде всего собственников средств производства) в системе государственного управления и политической власти. Суть этой концепции состоит в том, что в государственных решениях учитываются прежде всего “капиталистические интересы”, поскольку у государства, существующего в условиях капитализма, нет и не может быть иных приоритетов. Так, например, английский политолог Р.Милибэнд утверждает, что в современном капиталистическом обществе господствующий класс (буржуазия) использует государственный аппарат не только в качестве инструмента перераспределения в свою пользу различного рода ресурсов, но и как рычаг дополнительного влияния на принятие публичных решения, задействуя в этих целях ассоциации крупного бизнеса и личные связи в правительстве [см. Miliband 1969] [2] . Вместе с тем следует заметить, что подобная трактовка пользуется поддержкой далеко не всех неомарксистов. В частности, такие теоретики неомарксизма, как М.Хилл и К.Хэм, не отрицая ключевой роли “капиталистов” в процессе ППР, учитывают влияние на государственные решения и “профессионалов”: политиков, администраторов, экспертов и лоббистов [Hill 1997: 109-112].

На вплотную примыкающей к неомарксизму позициях стоит американский политолог У.Домхофф, чья книга “Кто управляет Америкой?” (1998) целиком посвящена обоснованию тезиса о стратегической роли “господствующего класса” в механизме принятия решений в современных законодательных и исполнительных институтах США. Согласно оценке Домхоффа, “господствующий класс принимает и навязывает массам все важнейшие решения по экономическим, социальным и политическим вопросам”, причем содержание этих решений отражает “главным образом интересы владельцев и менеджеров крупнейших корпораций и банков” [см. Domhoff 1998].

На редуктивизм и упрощенность подобных взглядов на “формулу интересов” акторов, участвующих в процессе ППР, указывают многие исследователи. Как справедливо отмечает профессор Г.Ашин, “оптимальная политика, вырабатываемая политической элитой — это обычно компромисс (в идеале — консенсус) в отношениях между различными классами и слоями общества, что в долгосрочной перспективе более всего отвечает интересам самого высшего класса потому, что пролонгирует существование и развитие социально-политической системы, ставящей высший класс в привилегированное положение” [Ашин и др. 2001: 329]. И действительно, неомарксистские теоретики нередко слишком поверхностно трактуют систему мотиваций, лежащих в основе тех или иных политических действий. Упор на “привилегированность” крупных экономических акторов зачастую ведет к недооценке или даже игнорированию роли политических, государственных и общественных функционеров в принятии государственных решений.

Преодолеть эту слабость неомарксистских концепций попытался английский политолог Р.Роудз, разработавший модель “главного управляющего” (core executive). К ключевым агентам важнейших государственных решений (применительно к Великобритании) ученый отнес “высшую бюрократию”, поскольку чиновники сменяются гораздо реже, чем выборные политики. По его заключению, входя в состав различных правительственных кабинетов, администраторы приобретают своеобразную автономию от экономической и политической верхушки. В результате происходит своеобразная “политизация” высших бюрократов, осуществляющих разработку, экспертизу и блокировку многих ключевых решений в государственном секторе, причем выборные политики оказываются не в силах изменить привычные для чиновников ценностные ориентиры и правила игры [см. Rhodes 1995].

Неокорпоративизм

В 1970 — 1990-е годы широкую известность получила еще одна трактовка репрезентации и согласования интересов в государственной политике — неокорпоративизм. Один из лидеров данного направления в политологии профессор Стэндфордского университета Ф.Шмиттер так характеризует сущность корпоративистской модели: “Корпоративизм можно определить как систему представительства интересов, в которой основные составляющие организованы в ограниченное число отдельных, обязательных, не конкурирующих, иерархически упорядоченных и функционально дифференцированных категорий, признанных и зарегистрированных (если не созданных) государством и наделенных представительской монополией внутри этой категории в обмен на осуществление контроля за отбором лидеров и выражение требований и поддержки” [Шмиттер 1997: 57]. Шмиттер выделяет две основные формы корпоративизма: “государственную” и “социетальную”. Если при государственном корпоративизме согласование интересов населения осуществляется под жесточайшим контролем государственного аппарата (как это было в Италии и Германии во времена фашизма), то социетальная форма (возникшая в Северной Америке и Западной Европе в период кризиса плюралистической системы представительства) предполагает примат общественных интересов [3] .

В рамках неокорпоративистской интерпретации согласования общественных интересов в процессе ППР государственные ведомства обычно оцениваются как относительно автономные акторы, а бюрократия — как корпорация. При этом теоретики неокорпоративизма отводят правительственным органам роль не пассивных проводников чьих-то интересов, а активных регуляторов взаимоотношений между различными социальными группами и их политическими ассоциациями [4] . В свою очередь, в создании корпоративных агентств, находящихся между государством и обществом, они видят инструмент, позволяющий инкорпорировать в механизм принятия государственных решений различного рода общественные объединения с наделением их совещательными функциями. В результате при государственных органах появляется система консультативных органов по отдельным направлениям политики (экономической, социальной, национальной и др.). И хотя такие органы зачастую объединяют представителей противостоящих групп, в ходе совещательного процесса происходят преодоление конфликтов, гармонизация интересов и выработка компромиссных вариантов политических решений [5] .

В целом можно отметить, что практическое применение корпоративистских моделей в государственной политике привело к созданию набора “окологосударственных” совещательных органов и согласительных агентств, способствовавших преодолению межведомственных барьеров и установлению “горизонтальных” связей между государственными и негосударственными агентами принятия решений. Вместе с тем корпоративистский подход оказал влияние на формирование еще одной концепции ППР — модели политико-управленческих сетей.

Модель политико-управленческих сетей

Модель политико-управленческих сетей (policy networks) и сетевой подход (network approach) сложились относительно недавно, но уже успели завоевать широкую популярность среди политологов.

Помимо сетевого анализа, пришедшего из смежных с политической наукой социальных дисциплин, у модели политико-управленческих сетей есть и собственные, внутридисциплинарные истоки. Так, еще в конце 1930-х годов известный в то время в США политический аналитик Э.Гриффит обратил внимание на то, что в публичной политике существуют некие “вихревые образования”, притягивающие представителей различных институтов. В подобных “центрах активности”, по заключению Гриффита, люди контактируют по поводу специфических проблем (энергетика, медицина, армия), причем между участниками таких контактов (законодателями, администраторами, лоббистами, учеными) складываются более тесные отношения, чем между конгрессменами или администраторами в целом [Griffith 1938: 182].

Непосредственной предшественницей современной теории политико-управленческих сетей может считаться концепция “железных треугольников”, разработанная в 1960-е годы. Термином “железные треугольники” обозначались стабильные политические образования, состоящие из членов профильных парламентских комитетов или подкомитетов, отраслевых административных ведомств и лоббирующих групп интересов, действующих в одной политико-управленческой сфере (например, в обороне, здравоохранении или энергетике) [см. Freeman 1964]. При этом предполагалось, что для такого рода образований характерны ограничения на допуск новых членов, корпоративная солидарность, а также захват и “тихое” распределение между “своими” ключевых ресурсов общества в той или области.

Очевидно, что данная модель описывала лишь одну разновидность сетей, складывающихся в сфере государственного управления, а именно сеть с весьма стабильным составом участников, объединявшихся для контроля за конкретными государственными программами в целях удовлетворения собственных экономических интересов. Между тем, по заключению видного американского политолога Х.Хекло, в реальной политике чаще складываются альянсы иного типа. Эти альянсы, представляющие собой довольно аморфные политические ассоциации, которые создаются для решения какой-то определенной проблемы, были названы им “проблемными сетями” (issue networks) [Heclo 1978: 87].

Одна из отличительных особенностей проблемных сетей — крайняя изменчивость состава участников, которые на разных фазах существования сети то “входят” в нее, то из нее “выходят”. Чаще всего такие сети включают в себя чиновников и депутатов, партийных активистов и представителей групп интересов, а также экспертов из академических или аналитических организаций, которых могут связывать не только сугубо материальные интересы, но и стремление к повышению эффективности государственной политики в той или иной области.

В 1970 — 1980-е годы создается множество методик приложения сетевого подхода к анализу государственной политики. К их числу относятся концепции политико-управленческих “сетей” Д.Ноука, “сообществ” (communities) Дж.Ричардсона, “потоков” (streams) Дж.Кингдона, “подсистем” (subsystems) П.Сабатьер и ряд других. В основе всех перечисленных концепций лежит идея о том, что по мере усложнения современного общества сетевая форма социальной организации становится доминирующей. Данная мысль отчетливо выражена, в частности, в нашумевшей книге известного социолога М.Кастельса “Подъем сетевого общества” (1996). Указывая, что “принадлежность к той или иной сети или отсутствие таковой наряду с динамикой одних сетей по отношению к другим выступают в качестве важнейших источников власти и перемен в нашем обществе”, Кастельс делает заключение о становлении “общества сетевых структур (network society), характерным признаком которого является доминирование социальной морфологии над социальным действием”. Образование новой общественной морфологии постепенно подводит к тому, что “власть структуры оказывается сильнее структуры власти” [Кастельс 1999: 494].

Политико-управленческие сети отличаются от других типов сетевых структур прежде всего тем, что соединяют в себе государственных и негосударственных акторов. Как справедливо отмечает один из теоретиков сетевого подхода Д.Ноук, “внутриорганизационные сети дают нам возможность описать и проанализировать всех существенных политико-управленческих акторов — от представленных в парламенте партий и правительственных ведомств до бизнесс-ассоциаций, профсоюзов и других общественных объединений”. [Knoke et al. 1996: 3]. Кроме того, в подобных сетях одновременно действуют как официальные нормы, так и неформальные правила игры и идет интенсивный обмен властными, экономическими, информационными и иными ресурсами, основанный на кооперативных интересах, устойчивых коммуникациях, социальных взаимосвязях и заключаемых между акторами конвенциях.

Обобщив целый ряд определений категории “политическая” (а точнее — “политико-управленческая”) сеть, Л.Сморгунов пришел к выводу, что “такая сеть есть система государственных и негосударственных образований в определенной сфере политики, которые взаимодействуют между собой на базе ресурсной зависимости в целях достижения согласия по интересующему всех политическому вопросу, используя при этом формальные и неформальные нормы” [Сморгунов 2001: 108]. Эту дефиницию можно расширить, добавив, что важное место в сетях занимают формулы интересов, типы коммуникаций и совместных действий, а также внутрисетевые статусы, ранги и функции составляющих сеть акторов. Подобное добавление позволяет поставить вопрос о внутренней структуре политико-управленческих сетей.

Одними из первых анализом этой структуры занялись Ноук и Дж.Куклинский, изучившие распределение акторов внутри сети и отношения между ними. По заключению ученых, акторы сосредоточиваются в пространстве, расположенном между “центрами”, образующими полюса сетей, и периферией (“кликами”), для которой характерно интенсивное внутреннее взаимодействие. Отношения между акторами задаются и конституируются сетью в целом. Этим отношениям присущи такие свойства, как “интенсивность”, операционализируемая через объемы передаваемых ресурсов и частоту трансакций, а также “направленность”, определяемая вектором перемещений ресурсов между центром и периферией сети [см. Knoke, Kuklinski 1982: 9].

В более поздних работах Ноук выделяет в рамках политических сетей особые “политико-управленческие домены” (policy domains) и указывает, что в каждой области государственного управления (здравоохранение, энергетика и т.д.) складывается собственная сетевая структура (“домен”). Описывая структуру подобных отраслевых сетей, исследователь отмечает наличие в них четырех основных компонентов: (1) политико-управленческих акторов; (2) политических интересов; (3) властных взаимоотношений и (4) совместно-коллективных действий [Knoke et al. 1996: 10]. К числу политико-управленческих акторов он относит организованные группы — объединения граждан или чиновников, их “зонтиковые” ассоциации (peak associations) и собственно государственные организации. Политические интересы, считает он, могут проявляться по отношению как к отраслевым объектам регулирования (образование, здравоохранение и т.п.), так и к отдельным управленческим проблемам (повышение зарплаты, условия деятельности малого бизнеса и т.д.). Под властными взаимоотношениями он понимает два базовых типа обмена ресурсами: информационный (идеями, фактами и т.д.) и материальный (деньгами, услугами и т.д.). Что же касается совместно-коллективных действий, то они, по мнению Ноука, находят свое выражение в мобилизационных формах политической активности (создание коалиций или массовых движений), рекламных кампаниях (через СМИ или другие каналы), а также в прямом лоббировании и продвижении своих интересов в государственных решениях. Результатом становится так наз. “выход события”, заключающийся в достижении совместной позиции, которая получает оформление в виде политического решения.

От конфигурации и характера связей между рассмотренными выше компонентами во многом зависит и тип политико-управленческой сети. Критериями здесь выступают состав участников сети, специфика их отношений, уровень сплоченности и стабильности и т.п. По оценке английских ученых Д.Марша и Р.Роудза, все существующие разновидности политических сетей тяготеют к одному из двух полюсов, выраженных “политико-управленческими сообществами” и “проблемными сетями” [см. Marsh, Rhodes 1992]. Для “политико-управленческих сообществ” характерны: относительно узкий и сознательно ограничиваемый состав членов, которые тесно взаимодействуют между собой; наличие общих ценностей; регулируемый лидерами обмен ресурсами и поддержание определенного баланса власти между основными акторами. В свою очередь, “проблемные сети” весьма разнородны и широки, контакты внутри них непостоянны, соглашения нестабильны, а распределение власти весьма неравномерно. Участники подобных сетей заметно различаются по своим ресурсам, причем эти ресурсы бывает трудно аккумулировать для решения коллективных задач.

Несмотря на все достоинства сетевого подхода, у него есть и свои уязвимые места. Один из очевидных недостатков аналитических моделей данного типа заключается в том, что они сфокусированы исключительно на вопросах выстраивания отношений между различными акторами ППР, фактически оставляя за кадром саму причину формирования сетей определенного типа. Кроме того, подобные модели обычно рассчитаны на исследование лишь относительно стабильных и “статичных” сетей.

В последние годы на указанные “дефекты” сетевой теории стали обращать внимание и некоторые из ее сторонников, в частности британские политологи К.Хэй и Д.Ричардс. Стремление придать концепции политико-управленческих сетей более “динамический” и гибкий характер побудило их приступить к разработке так наз. “стратегической реляционной теории сетевой динамики”. В рамках этой теории функционирование политических сетей представляется в виде циклического процесса, состоящего из семи основных стадий: (1) предсетевая, или предварительная, стадия; (2) складывание либо модификация сети; (3) работа сети; (4) стадия трансформации; (5) упадок; (6) окончание деятельности; (7) перестройка сети [см. Hay, Richards 2000]. На первой, предсетевой, стадии правительственные чиновники или политики проводят консультации с широким кругом акторов (включая группы интересов, партийную оппозицию, аналитические и экспертные центры). На второй осуществляется переналадка старой или создание новой политической сети. Третья стадия включает в себя переговоры и торг между участниками сети, заключение между ними формальных соглашений и неформальных сделок. На четвертой стадии происходит трансформация сети, обусловленная либо изменением функций данной структуры (переход от подготовки к реализации решения), либо корректировкой ее целей и задач.

Дальнейшая эволюция сети может пойти по нескольким сценариям. Если вследствие падения интереса участников сети к сотрудничеству для достижения совместной цели связи между ними сильно ослабеют, сеть придет в упадок (пятая стадия) или же вовсе прекратит свое существование (шестая стадия). Но может случиться и так, что под влиянием эндогенных факторов произойдет смена стратегических ориентиров сети и она начнет перестраиваться (седьмая стадия). В этом случае круг замкнется, ибо финальная стадия сетевого цикла возвращает его участников в исходное состояние (проведение консультаций и переговоров для создания иных альянсов).

Динамическая версия сетевой теории, заставляя ученых задуматься над конкретным содержанием отдельных фаз политико-управленческого цикла, в определенной степени связывает модель политико-управленческих сетей как с институциональными концепциями, так и со стадиальным подходом. Об этом и пойдет речь в последней части настоящей статьи.

Ашин Г.К., Кравченко С.А., Лозанский Э.Д. 2001. Социология политики: Сравнительный анализ российских и американских политических реалий. М.

Даль Р. 2000. О демократии. М.

Кастельс М. 1999. Становление общества сетевых структур. — Иноземцев В.Л.(ред.) Новая индустриальная волна на Западе. М.

Миллс Р. 1959. Властвующая элита. М.

Перегудов С.П. 1998. Новый российский корпоративизм: олигархический или демократический? — Полития, № 2.

Перегудов С.П. 2002. Корпоративный капитал и институты власти: Кто в доме хозяин? — Полис, № 5.

Перегудов С.П., Лапина Н.Ю., Семененко И.С. 1999. Группы интересов и российское государство. М.

Сморгунов Л.В. 2001. Сетевой подход к политике и управлению. — Полис, № 3.

Сюткина А.П. 1999. Место и роль корпоративной системы представительства интересов в процессе принятия политических решений в современной России. — Афанасьев М.Н. (ред.) Власть и общество в постсоветской России: Новые практики и институты. М.

Шмиттер Ф. 1997. Неокорпоративизм. — Полис, № 2.

Шумпетер Й. 1995. Капитализм, социализм и демократия. М.

Alexander J., Degtyarev A., Gelman V. 2001. Democratization Challenged: The Role of the Regional Elites. — Ruble B., Koehn J., Popson N. (eds.). Fragmented Space in the Russian Federation . Baltimore, L.

Bachrach P. 1966. The Theory of Democratic Elitism: A Critique. Boston.

Dahl R. 1961. Who Governs? Democracy and Power in American City . New Haven , L.

Domhoff W. 1998. Who Rules America? Power and Politics in the Year 2000. L., Toronto.

Dye T. 1995. Who’s Running America? The Clinton Years. Englewood Cliffs.

Freeman J. 1964. The Political Process. N.Y.

Griffith E. 1938. The Impasse of Democracy. N.Y.

Hay C., Richards D. 2000. The Tangled Web of Westminster and Whitehall : The Discourse, Strategy and Practice of Networking within the British Core Executive. — Public Administration, vol. 76, № 3.

Heclo H. 1978. Issue Networks and Executive Establishment. — King A. (ed.) The New American Political System. Washington.

Higley J., Pakulski I., Burton M. 1998. Elite Cohesion, Correspondence and Circulation as Conditions for Consolidated Democracy. Paper prepared for XIV ISA World Congress. Montreal.

Hill M. 1997. The Policy Process in the Modern State . L.

Hunter F. 1953. Community Power Structure: A Study of Decision Makers. Chapel Hill .

Knoke D., Kuklinski J. 1982. Network Analysis. Beverly Hills.

Knoke D., Pappi F., Broadbent J., Tsujinaka Y. 1996. Comparing Policy Networks: Labour Politics in the US , Germany and Japan . Cambridge .

Marsh D., Rhodes R. 1992. Policy Networks in British Government. Oxford.

Miliband R. 1969. The State in Capitalist Society. L.

Rhodes R. 1995. From Prime Ministerial Power to Core Executive. — Rhodes R., Dunleavy Р. (eds.) Prime Minister, Cabinet and Core Executive. Basingstoke.

Sartori G. 1987. The Theory of Democracy Revisited. Part 1. The Contemporary Debate. Chatam.

Weber M. 1978. Economy and Society. Berkeley.

Окончание следует